I. ЭВОЛЮЦИЯ СОВРЕМЕННОГО БУРЖУАЗНОГО РАЦИОНАЛИЗМА

"Эпистемологический анархизм"

Пола Фейерабенда

(Обзор)

1.    Feyerabend P. К. Against method: outline of an anarchis­
tic theory of knowledge. - London» TJLBj Atlantic High­
lands: Humanities press, 1975. - 339 p.

2.    Feyerabend P. K. Science in a free society. - L. i NLB,
1978. - 221 p.

3.    Lakatos I. Falsifications and the methodology of research
programmes. - In: Criticism and the growth of knowledge

/ Ed. by Lakatos I., Muslave A. Cambridge, 1970, p. 91-195.

4.    Lakatos J. Popper zum Abgrenzungeund Induktiongproblem. -
In: Neue Aapekte der Wiaaenachaftstheorie: Beitrage zur
wiasenschaftlichen Tagung dee Engeres Kreieee der Allge-
meinen Geaellochaft fur Philoaophie in Deutschland, Karl­
sruhe 1970 / Lenk H. (Hreg. ), Braunschweig, 1971, S. 75-
110.

5.    Popper K. R. The logic of scientific discovery. - N. Y. i
Basic books, 1959. - 480 p.

П. Фейерабенд - один из виднейших представителей так называемого критического рационализма - философско-методологической концепции, основывающейся на идеях К. Р. Поппера, сформулированных, в знаменитом его труде "Логика научного исследования" (5).

В ходе развития критического рационализма большинство его представителей отошли от ортодоксального попперианства, более того, они подвергли идеи Поппера коренной ревизии, приходя к выводам, зачастую прямо противоположным выводам Поппера. Одним из этих "ревизионистов" и явился Пол Фейерабенд.

Как это произошло? В литературе неоднократно отмечал­ся глубокий скептицизм и релятивизм попперовской концепции науки. Так, И. Лакатос писал, что логика науки в ее поппе-ровском варианте оказывается совокупностью конвенции - "пра­вил игры", оторванной от реальности познаваемого мира, ли­шенной эпистемологического обоснования. "Можно, конечно, -писал Лакатос, - независимо от собственной логики исследо­вания верить, что внешний мир существует, что существуют законы природа, и даже верить, что результатом научной иг­ры являются все более приближающиеся к истине высказывания. Но эти метафизические убеждения не имеют в себе ничего рационального, они есть просто животная вера. В попперов­ской логике исследования нет ничего, с чем не согласился бы самый радикальный скептик" (4, с. 95).

Именно угроза скептицизма оказалась важнейшим двигате­лем теоретического развития в рамках критического рациона­лизма. И независимо от того, осознавалась ли проблема имен­но в таком виде: скептицизм или рационализм? - усилия ока­зались направленными либо в сторону поиска теоретико-позна­вательного обоснования логики исследования, либо в сторону принятия откровенно и недвусмысленно скептической позиции. По первому пути двинулись И. Лакатос, Г. Альберт, сам К. Поппер, по втором - П. Фейерабенд, Г. Шпинер.

П. Фейерабенд (Г. Шпинера вполне можно охарактеризовать как его ученика и последователя) наметил основы своей откровенно скептической и релятивистской концепции науки в ря­де статей, опубликованных в конце 60-х - начале 70-х годов. Однако полное завершение и разработку она получила в опу­бликованной впервые в Лондоне в 1975 г. книге "Против ме­тода. Очерк анархистской теории познания" (I).

Книга эта оригинальна не только по содержанию (она представляет собой предпринятую историком и философом нау­ки попытку изгнать рациональность из сферы научного позна­ния), но и по своей, так сказать, внешней организации. Вве­дение и 18 составляющих ее глав не имеют заголовков, в ро­ли заголовков выступают теоретические тезисы, в которых кратко формулируется суть проводимых в той или иной главе идей. Будучи соединены в "Аналитическом указателе" (высту­пающем в роли оглавления), эти тезисы-заголовки образуют целостный текст - своеобразный автореферат 1книги.

Так, во Введении в качестве заголовка фигурирует сле­дующее положение: "Наука есть в сущности анархическое пред­приятие; теоретический анархизм более человечен и более способен побудить движение вперед, чем альтернативные кон­цепции, делающие упор на закон и порядок" (1, с. 17).

Фейерабенд отнюдь не считает анархизм лучшей полити­ческой философией, но анархизм, полагает он, является пре­красным "средством лечения" эпистемологии и философии наук. Он цитирует В. И. Ленина (из "Детской болезни "левизны" в ком­мунизме"), Гегеля и Эйнштейна, доказывая, что ученому, стре­мящемуся успешно разобраться в бесконечной сложности и мно­гообразии живого, развертывающегося перед ним мира, неиз­бежно приходится быть "беспардонным оппортунистом, не свя­занным какой-либо особенной философией, использующим любой возможный подход, если он годится для данного конкретного случая" (I, c. 18).

История науки, состоящей "из фактов и сделанных на основе фактов выводов", на первый взгляд не согласуется с такими утверждениями. Однако, говорит Фейерабенд, наука также включает в себя идеи, интерпретации фактов, пробле­му, созданные конфликтующими интерпретациями, ошибки и т. д. Оказывается, следовательно, что наука не знает "чис­тых фактов", что факты изначально и сущностно «2идеациональны». А если "это так, "история науки будет столь же слож­ной, хаотичной, полной ошибок и мистификаций, сколь и идеи, которые она в себя включает, а эти идеи в свою очередь будут столь же сложны, хаотичны, полны ошибок и мистифика­ций, сколь и разум их создателей" (I, c. 19).

Как же в таком случае возникает "объективная" история науки, трактующая последнюю как процесс познания, подчиня­ющегося определенным строгим и неизменным правилам и зако­номерностям? Такая история - продукт современного научного образования. Она "упрощает" науку, упрощая участвующих в ней индивидов. В первую очередь это делается путем опреде­ления области исследования; область эта изымается из исто­рического контекста (физика, например, отделяется от мета­физики и теологии) и наделяется собственной "логикой". Дей­ствия ученых представляются более единообразными и законо­мерными, возникают устойчивые "факты", существующие вне собственной весьма драматической истории. Всякие попытки выйти за начертанные пределы пресекаются. Исповедуемая ис­следователем религия, его метафизические представления, его чувство юмора не должно иметь никакого отношения к его соб­ственно научной деятельности. Воображение ограничивается, даже его язык перестает быть его собственным языком. Все это заключено в природе научного "факта", который рассмат­ривается как независимый от мнений, верований, культурно обусловленных воздействий. Так создается традиция законо­сообразного развития науки, состоящей из "фактов" и осно­ванных на этих фактах выводов.

Нужна ли нам такая традиция? - спрашивает Фейерабенд. Должны ли мы передать ей монопольное право на владение зна­нием? Следует ли отказаться от всякого знания, полученного иными, чуждыми этим традициям методами? "Моим ответом бу­дет твердое и решительное НЕТ" (1, с, 20).

Почему "нет"? Во-первых, потому, что мир, который мы должны исследовать, в большей своей части является для нас непознанной сущностью. Мы должны оставить за собой право выбора, а не ставить наперед границы самим себе. "Эписте­мологические предписания могут казаться идеальными по срав­нению с другими эпистемологическими предписаниями или об­щими принципами, но кто может гарантировать, что они есть лучший путь к открытию не просто нескольких изолированных фактов, но и глубоко лежащих тайн природы?" (1, с. 20).

Во-вторых, традиция научного образования (тот же самый подход практикуется и в наших школах) не удовлетворяет нас, ибо она несовместима с гуманистической установкой. Она пре­пятствует всестороннему развитию индивида; как повязки сжи­мают ноги китаянки (здесь Фейерабенд цитирует Дж. Ст. Милля), так и она калечит человеческую природу, сглаживая выдающие­ся черты, отличающие личность. "Стремление добиваться боль­шей свободы, жить полной, богатой жизнью и сопутствующее стремление раскрывать тайны природы и человека предполага­ют, таким образом, отказ от всех универсальных стандартов и жестких традиций (естественно, этим предполагается и от­каз от большей части современной науки)" (там же).


глава I; "Об этом свидетельствует как разбор исто­рических эпизодов, так и абстрактный анализ отношения меж­ду идеей и действием. Единственный принцип, не препятству­ющий прогрессу, есть принцип; "Все сгодится (anything goes )" (I. c. 23).

Исторические исследования показывают, пишет Фейера­бенд, что не существовало ни единого правила, сколь бы общепринятым и сколь бы твердо эпистемологически обоснован­ным оно ни было, которое никогда бы не нарушалось. Более того, такое нарушение всегда оказывалось необходимым с точ­ки зрения прогресса познания. Самым поразительным резуль­татом последних дискуссий в области истории и философии на­уки стало понимание того, что такие явления, как возникно­вение атомизма в античности, коперниканская революция, подъ­ем современного атомизма, появление волновой теории света, произошли лишь потому, что "некоторые мыслители решили не связывать себя некоторыми "очевидными" методологическими правилами, или просто бестрепетно нарушил их" (1, с. 23).

"Свобода деятельности есть не просто Факт истории на­уки. Она оправдана и абсолютно необходима с точки зрения приращения знания" (там же). Фейерабенд показывает, что су­ществуют обстоятельства, когда становится необходимым фор­мирование гипотез ad hoc, или гипотез, противоречащих хо­рошо обоснованным и общепризнанным экспериментальным дан­ным, или гипотез, содержание которых уже, чем содержание существующих эмпирически адекватных теорий, или же внутрен­не противоречивых гипотез.

Кроме того, существуют обстоятельства, когда рацио­нальный аргумент вообще не способствует росту знания, а становится тормозом на пути прогресса. Возникает необходи­мость применения других, "иррациональных" методов воадействия. В таких обстоятельствах "даже самый пуританский ра­ционалист будет вынужден прекратить аргументацию и прибег­нет к пропаганде и насилию; и это не потому, что аргументы, оказались неадекватными, а потому, что исчезли психологические условия, которые делают их эффективными, способными воздействовать на поведение" (1, с. 25).

Более того, сам факт, что некто прибегает к рацио­нальной аргументации, еще ничего не говорит о рациональ­ности его поведения. Следует различать, пишет Фейерабенд, логическую силу и материальное воздействие аргумента. "Как хорошо выдрессированная собака подчиняется своему хозяину независимо от того, сколь сложной оказывается ситуация и сколь настоятельна потребность применения новой модели по­ведения, так и хорошо выдрессированный рационалист подчи­няется идейному образу своего хозяина, использует усвоенные стандарты аргументации независимо от того, в сколь сложном положении он оказывается. Однако то, что он считает "голо­сом разума", на самом деле лишь 3каузальное последствие (causal after-effect) полученного им образования. Он не способен понять, что призыв к разуму в таком случае есть не что иное, как политический маневр" (1, с, 25).

Все эти соображения, по мысли Фейерабенда, показывают, что интересы ученого, насилие, пропаганда и промывание мозгов играют в прогрессе знания гораздо большую роль, чем это при­нято думать. Согласно традиционным рационалистическим пред­ставлениям, ясное и отчетливое понимание новых идей пред­шествует (и должно предшествовать), их формулировке и инсти­туциональному оформлению (исследование начинается с пробле­мы, считает Поппер). То есть, сначала мы имеем идею, а потом мы действуем (говорим, строим, разрушаем). На самом де­ле, пишет Фейерабенд, дело обстоит иначе. "Создание вещи и создание плюс полное понимание правильной идеи вещи очень часто представляют собой части одного и того же неделимого процесса: их нельзя разделить, не остановив процесс. Сам этот процесс не регулируется точно определенной программой, да и не может регулироваться такой программой, ибо содер­жит в себе условия реализации всех возможных программ. Он руководится смутным влечением, "страстью" (Кьеркегор). Страсть порождает специфическое поведение, которое в свою очередь создает обстоятельства и идеи, необходимые для то­го, чтобы проанализировать и объяснить этот процесс, сде­лать его "рациональным" (1, с. 26).

В результате становится "ясно, что идея строгого ме­тода или строгой теории рациональности основана на слишком наивном видении человека и его социальной среды. Для тех, кто наблюдает богатый исторический материал и не стремится обеднить его, дабы удовлетворить свои низкие инстинкты, свое стремление к интеллектуальной безопасности в форме ясности, точности, "объективности", "истинности", - для тех ясно, что есть лишь один принцип, работающий при всех, обстоятельствах и на всех стадиях человеческого развития. Этот принцип: все сгодится" (I, с. 27-28). Он более детально и конкретно рас­сматривается в последующих главах.

Главе, 2: "Например, мы можем выдвигать гипотезы, про­тиворечащие надежно подтвержденным теориям и/или надежно обоснованным результатам эксперимента. Мы можем двигать науку путем ДРОТИВОИндукцИИ (counter-inductively)" (I. c. 29).

Сначала о том, что касается выдвижения гипотез, противоречащих общепринятым теориям.

Часто данные, способные опровергнуть творю, могут быть получены только при помощи альтернативной теории, не­совместимой с первой; следовать совету (ждущему от Ньютона ж популярному по се! день) использовать альтернативы только тогда, когда ортодоксальная теория полностью дискредитиро­вана, - значит ставить телегу впереди лошади. Некоторые из самых важных формальных свойств теории могут быть обнаружены лишь по контрасту, а не путем анализа. Поэтому учены!, ко­торый хочет максимизировать эмпирическое содержание своих теорий, а также разобраться в них как можно глубже., дол­жен включать в них альтернативные представления, т. е. он должен принять плюралистическую методологию.

Как это должно выглядеть на практике? Ученый должен сравнивать идеи с другими идеями, а не идеи с фактами, он должен стремиться улучшить, а не отбросить идеи, не выдер­живающие сравнения. Например, он может сравнить представ­ления о человеке и космосе, содержащиеся в Книге Бытия, с современной теорией эволюции и обнаружить, что теория эво­люции не столь совершенна, как об этом обычно думают, и должна быть дополнена (или целиком заменена) усовершенство­ванным вариантом Книги Бытия.

Знание в таком случае - не серия взаимно согласующих­ся теорий, не постепенное приближение к истине, а "океан взаимонесовместимых (и возможно даже несоизмеримых) альтер­натив" (1, с. 30). история науки становится неотъемлемой частью науки, что необходимо как с точки зрения ее разви­тия, так и с точки зрения определения содержания, составля­ющих ее теорий. "Плутарх и Диоген Лаэрций, а не Дирак и фон Нойман - образцы изложения такого рода знания" (1, о, 30).

Теперь о выдвижении гипотез, противоречащих надежно подтвержденным фактам, наблюдениям, экспериментальным ре­зультатам. Полезность такого подхода, пишет Фейерабенд, не нуждается в особых доказательствах, ибо не существует ни одной интересной теории, которая согласовывалась бы со все­ми известными фактами в своей области. Речь, следовательно, идет не о том, должны ли быть признаны в науке противоиндуктивные теории, а о том, следует ли увеличивать, уменьшат» или вообще что следует делать с существующим рассогласова­нием теорий и фактов.

Природа "факта" сама по себе двусмысленна в силу, во-первых, изначальной теоретичности факта; во-вторых, обусловленности факта условиями чувственного познания; в-третьих, обремененности факта нашими обыденными предрас­судками. Как вскрыть эти обычно не замечаемые и не анали­зируемые самими учеными предпосылки?

"Ответ прост: мы не можем вскрыть их изнутри. Нам ну­жен внешний стандарт критики, набор альтернативных пред­посылок или, если эти предпосылки носят достаточно общий характер и конституируют, как это бывает, целый альтерна­тивный мир, нам нужен мир - сновидение для того, чтобы вскрыть свойства реального мира, в котором, как мы думаем, мы и живем (и который в действительности может оказаться еще одним сновидением)" (1, с. 32).

Такая практика может привести к опровержению счита­ющихся ныне наиболее обоснованными результатов наблюдения, поставить под вопрос кажущиеся наиболее приемлемыми теоре­тические принципы, ввести в обиход восприятия, не имеющие­ся в привычном нам 4перцептуальном мире.

Таковы два возможных (и необходимых) пути противоиндук­тивного теоретизирования. Однако, предупреждает Фейерабенд, цель этого изложения состоит не в том, чтобы заменить одну общую методологию (индуктивную) другой (противоиндуктив­ной). Задача состоит в том, чтобы показать читателю: "Все методологии, даже кажущиеся наиболее очевидными, имеют свои, границы" (1, с. 32).

Глава 3; "Правило соответствия, требующее, чтобы новые гипотезы согласовывались с уже принятыми теориями, неразумно, ибо оно способствует сохранению старой теории, а не лучшей теории. Гипотезы, противоречащие надежно подтверж­денным теориям, дают нам материал, который не может быть получен никаким иным путем. Умножение теорий выгодно для на­уки, тогда как единообразие лишает ее критической силы.
Единообразие также угрожает свободному развитию индивида" (1 с. 35).


Первый из сформулированных в заголовке тезисов являет собой, как пишет Фейерабенд, тактический прием в критике традиционной методологии. Однако он не касается сути дела. Он показывает, что альтернативная гипотеза, несовместимая с принятой, уже существующей, не должна отбрасываться; он не показывает, однако, что она может и должна использо­ваться.

Для доказательства этого последнего утверждения Фейе­рабенд критически анализирует аргументы сторонников прин­ципа соответствия. Теория, утверждают они, не должна заме­няться другой теорией до тех пор, пока для этого не явятся необходимые основания. Единственным необходимый основанием может быть лишь несогласие теории с фактами. Следовательно, изучение несовместимых с теорией фактов обеспечивает про­гресс познания, обсуждение же несовместимых с теорией ги­потез к прогрессу не ведет.

Такой подход зиждется, по Фейерабенду, на принципе автономии фактов, на представлении о том, что факты "су­ществуют и открываются нами независимо от того, рассматри­ваем ли мы альтернативные теоретические объяснения" (1, с. 38). Но принцип автономии не соответствует ни реальной научной практике (Фейерабенд детально разбирает приня­тую ныне интерпретацию броуновских частиц как "вечного дви­гателя второго рода", показывая, что такая не согласующа­яся со вторым законом термодинамики интерпретация была осуществлена только благодаря альтернативному объяснению явления в терминах статистической физики, что и сделало воз­можным experimentum crucis, т. е. обнаружение решающих фактов), ни требованиям последовательного, эмпиризма. Дейст­вительно, принципы эмпиризма предполагают, что эмпирическое содержание нашего знания должно по возможности возрастать. Принцип же соответствия, "запрещая проверку посредством альтернативных гипотез, уменьшает эмпирическое содержание сохраняемых теорий... особенно он уменьшает количество фактов, которые могли бы продемонстрировать ограниченность этой теории" (I, c. 41).

В результате оказывается, что не факты (несогласные с теорией) получают приоритет над (альтернативными) тео­ретическими гипотезами, как то утверждают сторонники прин­ципа соответствия, а, благодаря отказу от альтернативных гипотез происходит "5элиминация фактов, потенциально опро­вергающих теорию" (1, с. 42),

Такой подход имеет отрицательные последствия с точки зрения прогресса познания. Усиливается вера в уникальность принятой теории, всякие попытки ее опровергнуть представ­ляются бесплодными. Абсолютно все факты объясняются в ее терминах. Благодаря популяризации принятая теория выходит на широкую публику. Попытки "отступничества" караются и т. д. Такова, по Фейерабенду, ситуация в современной физике (име­ются в виду квантовая механика и принцип дополнительности).

"В то же самое время, как показывают изложенные выше соображения, эта видимость успеха ни в коей мере не долж­на рассматриваться как свидетельство истинности теории и ее согласия с природой. Наоборот, возникает подозрение, что отсутствие крупных затруднений есть результат уменьшения! эмпирического содержания, являющегося следствием элиминации альтернатив и фактов, могущих быть исследован­ными с их помощью. Другими словами, возникает подозрение, что успехом этим теория обязана тому, что, захватывая об­ласти, более широкие, чем предполагалось изначально, она превратилась в жесткую идеологию" (1гс. 43-44). Рассмотрев характеристики такой всеобъемлющей теории, Фейерабенд зак­лючает: "эмпирическая" теория в таком случае становится почти неотличимой, от любого "второразрядного мифа".

Глава 4: "Не существует идеи, сколь бы древней и аб-сурдной она ни казалась, которая не могла бы служить со­вершенствованию наших знаний. Вся история мысли запечатле­на в науке и используется для улучшения каждой отдельно взятой теории. Нельзя отвергать также и политическое вмеша­тельство. Оно может быть необходимым для того. чтобы преодолеть

шовинизм наукигсопротивляющейся изменениям в status quo" (I, е. 47).

Модно считать доказанным (в первом приближении), что Ньютонов совет отвергать альтернативы до тех пор, по край­ней мере пока не возникнут затруднения в принятой теории, тормозит развитие науки. Ученый, стремящийся обеспечить максимальное эмпирическое содержание теории, должен при­нять плюралистическую методологию, он должен сравнивать теорию с другими теориями, а не с "опытом", "данными", "фак­тами", он должен стремиться улучшать, а не отвергать идеи, которые, как кажется, проигрывают в состязании идей. Аль­тернативные идеи при этом должны черпаться и из прошлого. Они должны черпаться буквально отовсюду: "Из древних мифов и современных предрассудков, из ухищрений специалистов и маниакальных фантазий" Ц, с. 47). Вся история знания долж­на использоваться для того, чтобы улучшить его новейшую и самую "прогрессивную" стадию.

"Различия между историей науки, ее философией и самой наукой снимаются так же, как и различия между наукой и не-наукой" (I, с. 47-48).

Фейерабенд обосновывает свои утверждения, показывая, что ни одна идея никогда не успевает полностью исчерпать все свои возможности, заменяясь другой, модной идеей, а потому всегда имеются основания для ее возрождения. "Про­гресс часто достигался "критикой из прошлого" (1, о. 49). Пифагорейская идея о том, что земля движется, воспринима­лась после Птолемея и Аристотеля как "древняя, странная и смешная". Китайская народная медицина (травы и иглоукалыва­ние и т. д.) долгое время старательно истреблялась как пережиток и шарлатанство и замещалась западной "научной" ме­дициной. Однако она была возрождена по политическим моти­вам, по причинам "борьбы с буржуазными элементами" (запад­ная наука отождествлялась с буржуазной наукой), и это воз­рождение привело к неожиданным и совершенно поразительным открытиям как в Китае, так и на Западе, показало неполноту к ограниченность "научной" медицины.

Фейерабенд приводит еще целый ряд примеров, иллюстри­рующих, как "сегодняшнее "знание" завтра становится "мифом", а самый смехотворный миф вдруг превращается в краеугольный камень науки" (I, 0. 52). При этом он подчеркивает: умноже­ние идей часто не может быть осуществлено силами самой на­уки. Для этого требуются вненаучные средства, обладающие мощью, превосходящей мощь научных институтов: церковь, го­сударство, политические партии, социальная неудовлетворен­ность, деньги. "Лучшим средством заставить современного уче­ною забыть о велениях "научной" совести все еще является Dollar  (или, с недавних времен, германская Мark )" (I, 0. 52).

Глава 5: "Ни одна теория не согласуется со всеми фак­тами в своей области, что, однако, не означает признания eg негодной. Факты конституированы устаревающими идеологиями, 1 столкновение теорий с фактами может быть свидетельством прогресса.. Это также первый шаг в нашей попытке обнаружения принципов    имплицитно содержащихся  в знакомых концепциях наблюдения (obseryational notiones )"   (1, 0. 55).

Рассмотрев вопрос о необходимости признания теорий, несогласующихся с общепринятыми взглядами, Фейерабенд пере­ходит к вопросу об использовании теорий, несогласующихся с экспериментами, фактами, наблюдениями.             .

Существует два рода несогласия теорий с фактами: коли­чественное и качественное. Первое обычно не влияет на судьбу теории; просто делаются попытки усовершенствовать наблюде­ния и добиться "лучших цифр". Второе гораздо более интересно; здесь речь идет не о малоизвестных несоответствиях, знакомых только специалистам и могущих быть обнаруженными лишь с помощью сложных приборов, а о расхождениях, непо­средственно наблюдаемых и широкоизвестных.

Очевидным примером такого несоответствия можно считать  теорию Парменида о неизменном и однородном Едином, противо­речащую почти всем фактам нашего опыта, но использовавшуюся на протяжении тысячелетий от Анаксимандра до Гейзенберга. Затем следует ньютоновская теория цвета, вопиющие несогла­сия которой с фактами преодолевались посредством введения гипотез ad hoc,, далее Фейерабенд рассматривает класси­ческую электродинамику Максвелла-Лоренца, приводит целый ряд примеров из области квантовой механики, когда для спа­сения теории, очевидным образом несогласующейся с фактами, вводятся гипотезы и приближения ad hoc. Вывод: "Совре­менная математическая физика изобилует приближениями ad hoc... Благодаря им скрываются, а зачастую и полностью элиминируются качественные несогласия и создается ложное впечатление о превосходном состоянии нашей науки... Сов­ременная наука выработала математические структуры, превос­ходящие все существовавшее до сих пор с точки зрения все­общности и логической связности. Однако чуда этого удалось достигнуть, лишь спихнув все существующие несогласия в об­ласть отношений между теорией и фактом и скрыв их путем при­менения приближений ad hoc  и других процедур" (1, с. 63-64).

Но если это так, говорит Фейерабенд, то как поступать с методологическим требованием, гласящим, что о теориях следует судить с точки зрения опыта и что они должны быть отвергнуты, если противоречат принятым базовым предложени­ям? Как относиться к различным концепциям подтверждения и корроборации, которые зиждутся на представлении о том, что теории должны полностью согласовываться с известными факта­ми, и которые используют степень этого согласия как критерии оценки теорий? "Это требование, эти концепции оказы­ваются совершенно бесполезными. Они бесполезны, как лекар­ство, излечивающее больных только в том случае, если те освободились от бактерий. На практике им никто не следует. (1, о. 65).

Но каков же в таком случае альтернативный путь? Наука, как мы ее знаем, может существовать лишь при усло­вии отказа [от этого требования и этих концепций, - 1. И. ] и пересмотра методологии, заключающегося в допущении про­тивоиндукции в дополнение к допущению необоснованных ги­потез. Правильный метод не должен включать в себя правил, регулирующих выбор между теориями на основе 6фальсифика­ции. Наоборот, его правила должны помогать нам в выборе между теориями, которые уже подверглись проверке и были фальсифицированы" (I, с. 65-66).

Далее. В различных методологических теориях постоян­но говорится о "теориях", "наблюдениях", "эксперименталь­ных результатах" и т. д. так, как будто это четко выделенные однозначно определенные объекты, единообразно понимаемые всеми учеными. Однако действительный материал, с которым имеет дело ученый, носит всегда и во многих отношениях не­определенный характер. Во-первых, он никогда не отделен полностью от своего исторического "фона". Во-вторых, вся­кий опыт имеет субъективный компонент, обусловленный спецификой физиологических реакций воспринимающего индивида. В-третьих, всякое восприятие объекта имеет массу опосред­ствующих звеньев, для анализа которых необходима разработка вспомогательных научных дисциплин (в случае доказательства Галилеем Коперниковой гипотезы, например, такими вспомогательными дисциплинами были метеорология, оптика, динамика, а также теория познания).

Внимательно рассмотрев все эти обстоятельства, можно заключить, что теория может быть несогласной с фактами не потому, что она неверна, а потому, что факты могут быть ис­кажены. Они могут содержать непроанализированные восприя­тия, лишь частью восходящие к внешним процессам, они могут быть представлены в терминах устаревших концепций или ис­толкованы при помощи отсталых вспомогательных дисциплин. (Коперникова теория, как будет показано далей, страдала от всех этих причин, вместе взятых).

"Именно историко-физиологический характер данных, тот факт, что они не просто описывают объективное состояние дел, но также выражают субъективные, мифические и давно забытые взгляды заставляют нас требовать новой методологии... В высшей степени нескромно позволять данным судить о теории прямо и без дальнейших оговорок. Прямолинейное и неквалифи­цированное суждение о теории на основе "фактов" способно элиминировать идею лишь потому, что она просто-напросто не укладывается в понятия какой-либо устаревшей космологии. Принимать результаты экспериментов и наблюдений на веру как таковые и возлагать вину за возможные несоответствия на теорию означает принимать на веру идеологию наблюдательства, не пытаясь даже ее исследовать" (1, с. 67).

Возможно ли вообще исследовать то, что мы предполага­ем в каждом своем суждении, спрашивает Фейерабенд. Как мож­но критиковать термины, в которых мы привыкли выражать на­ши наблюдения? Для того чтобы критиковать общепринятые по­нятия, в первую очередь необходимо что-то, с чем эти поня­тия можно сравнивать, другими словами, измерительный инст­румент. (Разумеется, впоследствии сам этот инструмент дол­жен быть проанализирован, но сначала он необходам как таковой. ) Мы должны выйти из заколдованного круга и либо изо­брести новую концептуальную систему, например новую тео­рию, противоречащую самым точным и самым обоснованным ре­зультатам наблюдений и отвергающую наиболее приемлемые те­оретические принципы, либо внести такую теорию в науку извне - из религии, мифологии, идей дилетантов, фантазий сумасшедших и т. д. Это вновь будет противоиндуктивный ход. "Противоиндукция, таким образом, - заключает Фейерабенд, -есть и факт - наука без нее не может существовать, - и крайне необходимый законный ход в научной игре" (1, с. б ).

На этом Фейерабенд заканчивает предварительное обсуж­дение принципов противоиндукции. Часть последующих глав (с 6-й по 13-ю) посвящена анализу конкретного случая про­тивоиндуктивного теоретизирования - защите и развитию Гали­леем идей Коперника.

Глава 6; "В качестве примера такой попытки рас­смотрю "аргумент башни", который использовался сторонника-ми Аристотеля для опровержения идеи о движении земли. Ар­гумент этот включает в себя естественные интерпретации -идеи, столь тесно связанные с наблюдением, что необходимо особое усилие, чтобы осознать их существование и опреде­лить их содержание. Галилей разглядел естественные интер­претации, несовместимые с идеями Коперника, и заменил их другими" (1, 0. 69).

"Аргумент башни" состоял в следующем: если бы земля двигалась, камень, брошенный с башни, падал бы не верти­кально, а описывал бы кривую линию. Поскольку опыт говорит о том, что камень падает вертикально, утверждение о движе­нии земли оказывается несостоятельным.

Исследуя "аргумент башни", Галилей "прибег к разуму для того, чтобы поверить им чувства". Следовало ре­шить, соответствует ли видимость реальности, или она обма­нывает нас. Галилей обратился к анализу языки наблюдения, пишет Фейерабенд, и показал, что Коперникову гипотезу мож­но считать опровергнутой лишь в том случае, если понятие движения в суждении наблюдения идентично с понятием движе­ния в теоретическом суждении Коперника.

По Копернику, криволинейное движение камня не есть движение по отношению к какой-либо видимой метке в поле наблюдения, или вообще его наблюдаемое движение. Это дви­жение в Солнечной системе, или в абсолютном пространстве, т. е. реальное движение.

Но как понималось движение в языке наблюдения, которым пользовались противники коперниканства. Галилей, по словам Фейерабенда, продемонстрировал, что повседневное мышление XVII века "зиждилось на предпосылке об "оперант­ном" характере любого движения, или... оно предполагало наивный реализм по отношению к движению; исключая случай­ные и неизбежные иллюзии, можно сказать, что явное
(apparent) движение считалось тождественным реальному (абсолютному) движению" (1, с. 75). Это и. было обнаружением естественной интерпретации, выраженной в самом языке на­ блюдения и выполняющей в тот период роль априорной пред­посылки
опытного знания. Причем предпосылка эта не подле­жит теоретической критике, ибо 7эксплицитная формулировка ее отсутствует; термины наблюдения, пишет Фейерабенд, -
это "троянские кони теории"...;

Итак, естественная интерпретация обнаружена. Она имп­лицитно содержит в себе оперантный характер любого движе­ния и соответствия наших чувственных восприятий реальности, в частности реальности движения физических тел. Эту "на­туральную" интерпретацию, на которой зиждется "аргумент башни", нельзя подвергнуть опытной проверке (она имеет са­моподтверждающийся характер), но ее нельзя и просто отбро­сить (мы в таком случае лишаемся права считать наши чув­ства адекватным инструментом исследования).


"Если какая-то естественная интерпретация не дает ходу интересным идеям и если ее элиминация выводит эти идеи из области наблюдаемого, тогда остается лишь одна возможная процедура: использовать другие интерпретации и посмотреть, что получится. Интерпретация, которую использовал Галилей, восстановила чувства в роли инструментов исследования, но только применительно к реальности относительного движения. Движение "среди вещей, разделяющих его" [здесь и далее в этой фразе Фейерабенд цитирует Галилея], неоперантно, т. е. "остается нечувствуемым, невоспринимаемым, лишенным всякого последствия вообще" (I, с. 7 ). Галилей, таким об­разом, вводит новую естественную интерпретацию, которая может служить орудием исследования как Коперниковой тео­рии, так и старой естественной интерпретации. "Иначе гово­ря, он вводит новый язык наблюдения" (I, с. 79).

Глава 7: "Новые естественные интерпретации конституи­руют новый, весьма абстрактный язык наблюдения. Они введе­ны и замаскированы таким образом, что заметить произведен­ную подмену невозможно (метод анамнеза). Они включают в себя идею относительности любого движения и закон цирку­лярной инерции (1, 0. 81).

Рациональные аргументы Галилея были рациональными лишь по видимости, утверждает Фейерабенд. "Галилей прибег к пропаганде. В дополнение к разумным доводам он использо­вал психологические приемы. Приемы эти оказались успешными: Галилей победил. Однако именно использование этих приемов затемнило суть складывающегося нового подхода к опыту и привело к тому, что выработка разумной философии задержа­лась на столетия" (I, о. 81).

Каким образом Галилей производит подмену естествен­ных интерпретаций? Он "напоминает" (Фейерабенд пространно цитирует сочинения Галилея), что есть ситуации, в которых неоперантный характер совместного движения оказывается столь же очевидным и надежно доказанным, как и оперантный характер любого движения в любых ситуациях. (Тем самым предполагается, что признание оперантного характера не есть единственно возможная интерпретация движения.) Ситу­ации эти: в лодке, в мягко движущейся повозке и т. д., т. е. в движущихся системах, внутри которых находится наблюда­тель, производящий некоторые простые операции. Таким обра­зом Галилею удается показать, что представление о неопе­рантном характере движения не противоречит здравому смыс­лу.

Но, с другой стороны, как уже говорилось выше, здра­вый смысл (в частности, здравый смысл итальянца XVII века) содержит в себе идею оперантного характера любого движе­ния. Это представление соответствует движению ограниченно­го объекта, не содержащего большое количество частей, в 1 пустынной и стабильной среде: верблюд, шагающий по пустыне, камень, падающий с башни.

Галилей заставляет читателя "припомнить", что и в этих случаях имеется совместное движение (земли, башни и наб­людателя). носящее неоперантный характеру делает вывод о том, что этот второй случай можно подвести под первый (дви­жение в лодке или повозке).

В результате оказывается, что (далее следует цитата из Галилея) "все земные явления, относительно которых предполагалось, что земля неподвижна, а солнце и звезды движутся, с необходимостью будут являться такими же, если мы примем, что земля движется, а все остальное неподвижно" (I, с. 84).


Таким образом произошла смена парадигм (I, с. 87 ):

 

I Проверить

II

Естественная интерпретация: любое движение оперантно

Естественная интерпретация; только относительное движе­ние оперантно

Падающий ка-  Движение земли мень доказыва- предсказывает

етл что "         

Падающий ка-   Движение зем-мень       ли щэедсказывает

доказывает, что        

 

          земля непод-  криволинейное вижна       движение камня

относительное  отсутствие движение между относитель-начальной точ- ного движе-кой падения и  ния между землей отсутст- начальной вует           точкой и кам­нем

Эта смена 8парадигм привела к тому, что "опыт, частично противоречащий идее движения земли, превратился в опыт, подтверждающий эту идею" (I, с. 87). Это случилось благода­ря подстановке второй естественной интерпретации (предпола­гающей движение земли) на место первой. При этом Галилей скрыл революционный характер, да, впрочем, и сам факт пере­ворота, прибегнув к Платоновой теории анамнезиса. "В ре­зультате мы оказались готовыми применить релятивистский подход не только к ситуациям с лодками и повозками, но и к "твердой и надежной земле" в целом. У нас создалось впе­чатление, что эта готовность была в нас постоянно, хотя осознание ее потребовало некоторого усилия. Это впечатле­ние в высшей степени ошибочно: оно есть результат пропагандистских махинаций Галилея" (I, с. 88-89).

Смена парадигм в целом носила противоиндуктивный ха­рактер. "Одна неадекватная (т. е. противоречащая наблюда­емым фактам. - Л. И] концепция, - пишет Фейерабенд, - теория Коперника оказалась поддержанной другой неадекватной конпцией - концепцией неоперантного характера совместного движения;